Giovanni De Donà

Z: Похоже, что время больше не течёт плавно, а идёт рывками, неужели мы оказались в зубчатом колесе?

A: Это драма современности…

Z: Раньше было иначе?

A: Понятия не имею. Я полагаю, всё было более связано с природными циклами… а значит, более размыто, как в сумерках: ветреные весны, чередующиеся с суровыми зимами, которые тоже наступали постепенно, пока не проявлялись в полную силу в снежном утре, глушившем все голоса, а потом, не замечая этого, оказаться в летнем мареве или посреди бури, которая делает события достойными внимания. Только жизнь уходит в одно мгновение.

Z: Что ты понимаешь под мгновением?

A: Это результат различных процессов: воля, действия, решения и доли случайности, всё это определяет, что становится историей, благодаря твоему вниманию и разной настройке фокусов. Понимание происходит мгновенно, как искра, способная зажечь огонь, хотя, надо сказать, сам огонь может быть вызван и твоей волей, и тогда он не является следствием внимания, а, скорее, его предпосылкой: тот, кто не умеет сосредоточиться, не способен быть внимательным.

Z: Значит, мгновение проходит через линзу?

A: При концентрации электромагнитного излучения через линзу можно превысить определённый энергетический порог, если позволишь так выразиться, и вызвать искру, из которой рождается огонь, именно в одно мгновение!

Z: Но сейчас ты играешь с огнём…

A: Вижу, ты внимателен. Ты сосредоточился на языке. Ведь огонь — это не только элемент, но и, не случайно, точка, где баланс линз, проходящий через человеческую оптику, через познание, способен слегка изменять неточные (размытые) объективные результаты, приближая их при необходимости интерпретации к большей чёткости.

Z: Значит, абсолютной объективности в глубине резкости не существует?

A: Существует абсолютная объективность способности или неспособности видеть изображение в фокусе, и это частично зависит от зрения субъекта, а не только от размеров, расстояния и плоскости изображения. Обычно этот порог настолько низок, что разговор об относительности глубины резкости превращается в бумеранг, который возвращается к субъекту, активно вовлечённому в этот опыт.

Так мы вынуждены признать, что субъект существует как активная переменная процесса видения и, шире, понимания. И мы должны оставить в покое сам феномен, который объективно остаётся таким, каков он есть, в своих реальных и неоспоримых параметрах, если только не отрицать значение измерения и науки в целом.

Z: Это точка зрения…

A: Ошибаешься. Точка зрения обитает в способностях зрения субъекта и не имеет ничего общего с точностью измерения явления, с его познанием, то есть с эпистемой. Точка зрения связана лишь с доксой и полезна для политики, а не для знания.

Например, жёлтый цвет имеет длину волны 570–590 нм и частоту 5,1×10

14

–5,3×10

14

 Гц. Я, конечно, проверил это, потому что не помнил, и это останется таковым, пока не доказано обратное. Если какой‑то человек скажет, что видит этот объект зелёным или оранжевым, при условии, что он правильно понимает, что такое «оранжевый», у него либо когнитивные проблемы, либо проблемы со зрительным восприятием. И в любом случае ему стоит провериться, даже если его мнение может на какое‑то время занять людей бесполезной дискуссией, смысл которой состоит только в ней самой.

Z: А в чём тогда проблема? Разве это не уровень существования тех нематериальных сущностей, которые мы называем «контентом» в сети?

A: Проблема возникает, если путать эту искусственную поляризацию мнений с познанием явлений и считать, что можно свободно смешивать мнение с объективной реальностью фактов.

Z: Это совсем не «искусство ради искусства»… Но возвращаясь к зубчатому колесу современности и к цикличным скачкам, которые присущи природе и никогда не являются идентичными… Мы наблюдаем моментальную вспышку искры, из которой возникает пламя, но в тот момент, когда это происходит, время действительно прерывисто или это зависит от точки зрения?

A: Оно точно не течёт как фоновая мелодия. Для философов это факт сознания, для науки это объективный факт. Но трудно представить время без субъекта. Это, однако, не означает, что можно легко отрицать будущее или путать его с иллюзией длительности, не оказавшись при этом в положении человека, догоняющего черепаху.

Z: Это было бы опасно.

A: Многие обманываются, даже не замечая этого. Ты знаешь, что бора, адриатический буран, дует порывами, а не постоянно? Тогда как определить скорость ветра? Придётся взять среднее… но какой смысл в среднем, если потенциальную опасность создают именно пики? Разве не они нас интересуют? Очевидно, что в такие дни в Триесте пришлось бы двигаться, покачиваясь, чтобы всё же идти прямо к цели, не блуждая зря. Но разве мы вообще когда‑нибудь движемся по прямой?

Z: Ты пытаешься перевести разговор к идеальным объектам и происхождению геометрии?

A: Я пытаюсь подчеркнуть состояние необходимости, в котором находится субъект, несмотря на свободную волю. Это как прицеливание, которое, по сути… не существует!

В стрельбе по тарелочкам, например, как сказал однажды итальянский олимпийский чемпион (имени не помню), нужно поразить объект, летящий со скоростью 200 км/ч. Это мгновение — и только это мгновение, kairos, подходящий момент, содержит действие и его результат. Если это произошло — значит, это было возможно, независимо от расчёта, мнения или знания. Это определяется волей действовать именно в тот момент и именно таким образом, исходя из способностей субъекта.

Я говорю о человеке, который, безусловно, оказался там, потому что был особенно одарён и предан делу, но именно принцип необходимости определяет условия существования, а целеустремлённость в момент совершения действия определяет результат.

Z: Но это уже детерминизм… Я знаю людей, которые попадают в «яблочко» в дартсе, даже не целясь. Ошибаться полезно, в отличие от усилий того, кто блуждает без цели, когда дует триестинская бора.

A: Дар случайности или способность? Искусственный интеллект решил бы это статистически, поскольку иначе он не умеет… И что же я упустил? Может, надо сказать, что постправда — это мракобесие, обскурантизм, выдаваемое за свободу слова? Или что сегодня есть активисты, которые путают «философский релятивизм» с «научным релятивизмом», подменяя буквы и смыслы ради популярности? И не является ли это тоже частью необходимого баланса, который никогда не будет равновесным, иначе ничего бы не двигалось?

Z: Это чрезмерные опасения. Это ловушки языка, которые иногда, при внимательном рассмотрении, раскрывают природу вещей именно через искажение смысла, при том, что полезное действие отличается от утилитарного, как инструмент от инструментализации.

A: Эти ловушки выявляют косвенную природу намерения, а значит, затрагивают и этику. Но вернёмся к понятию аберрации. Мы снова отклоняемся. Лучше поговорим о первоначальном дисбалансе, который приводит всё в движение…

Z: В таком виде рассуждение приобретает почти экономический оттенок, как если бы хотели его изложить в терминах обмена и амортизации. Чтобы дойти до истока, нужно ответить на первый вопрос: отклоняясь, мы блуждаем? Я имею в виду следующее: мы движемся куда‑то или ошибаемся?

Z: Тогда зачем следовать за звёздами, чтобы найти прямой путь, если они могут вести в неверном направлении?

A: Не обязательно. Речь о направлении и намерении, которые всегда включают элемент необходимого, неконтролируемого и непредсказуемого, если не считать статистические модели, выдаваемые за предсказания.

Z: То есть ты говоришь, что, следуя определённой модели, можно случайно прийти к правильному результату?

A: Я говорю не о serendipity, концепции счастливого случая, а об осцилляциях принципа необходимости, которые одновременно следуют изменениям параметров и формируют их в взаимном (энактивном) процессе.

Z: Ты говоришь о предопределении? О статистике? Или о бесконечном смещении смысла?

A: Я говорю о центральной роли субъекта в формировании смысла и действия, т. е. о намерении и воле двигаться вперёд.

Z: Это можно рассматривать как вызов абсолюту?

A: Да. Это уже происходило в истории: даже Солнце пытались штурмовать! И происходит каждый раз, когда человек делает что‑то исключительное, по собственной воле и иногда по ошибке.

Z: Но разве это не противоречие?

A: Нет, если считать ошибку необходимой частью целого.

Z: Тогда это теория имманентности? Или мы можем идентифицировать ошибку с принципом достаточного основания?

A: Так это звучало бы в девятнадцатом веке. Возможно, правильнее было бы сказать, что это — проявление реальности трансцендентного во всей её полноте, плеромы?

Если говорить, например, о материальном мире, мы обнаруживаем колебание в основе линейности. Это верно как для луча света, так и для двигателя внутреннего сгорания. 

Видишь ли, в частности, в механике шатун преобразует возвратно‑поступательное движение во вращательное, тем самым создавая возможность непрерывного вращения колёс транспортного средства — исходя из нерегулярного колебания вдоль оси при возвратно‑поступательном движени.

Его движение определяется фазой сгорания, которая, в свою очередь, сильно толкает поршень вниз; затем поршень возвращается вверх, следуя импульсу движения через механизм, задающий ось его скольжения. Так вот, именно из этого нерегулярного, изменчивого движения мы можем получить постоянную скорость перемещения транспортного средства, и в этой системе мы можем наблюдать измеримые отклонения.

Z: Но не в абсолютном смысле. Иначе мы бы поклонялись искре, из которой появляется огонь. Разве не дисбаланс порождает движение, как разность потенциалов создаёт ток, а электростатическая индукция — молнию, пронзающую небо над землёй?

A: Ты говоришь, что неполное порождает движение целого. Но не является ли это избыточным утверждением?

Z: Как ты мог бы доказать, что это не просто ошибка, тогда как реальность компенсации проявляется именно в контингенции?

A: Действительно, нечто может в данный момент находиться в другом месте, потому что оно отклонилось, «заблуждалось» непредсказуемым образом по сравнению с необходимым ходом, который должен был бы привести к ожидаемому результату — такому, который можно было бы точно выявить и измерить.

Я готов признать, что это нередко наблюдается при изучении бинарной звёздной системы, которая при более внимательном рассмотрении часто оказывается тройной или даже множественной, поскольку само это «блуждание» взаимных светил в действительности зависит от точности более сложной системы, лишь частично нам известной.

Z: Значит, ты теперь допускаешь, что можно ошибаться с точностью?

A: Традиционное измерение времени определяется вращением и обращением Земли, верно? А если мне больше не было бы важно измерять время, если бы я решил выйти из его измерения — не из времени в метафизическом смысле, а из его условной системы отсчёта… Что мне тогда следовало бы сделать? Не должен ли я оставаться неподвижным в одной точке относительно движения некоторой системы отсчёта? И не означало бы это в таком случае, что я отклоняюсь, «заблуждаюсь»?

Z: Да, можно блуждать, оставаясь на месте. Многие знают это.

A: Чтобы оставаться неподвижными, не достаточно ли было бы лететь на сверхзвуковом самолёте со скоростью, равной скорости вращения Земли на данной широте, но в противоположном направлении? Около 1670 км/ч на экваторе, около 670 км/ч вблизи Северного полярного круга — и всё меньше по мере увеличения широты. Всё это было бы необходимо, чтобы виртуально оставаться в одной и той же точке системы отсчёта и в одном и том же часовом поясе относительно Солнца.

В пределе, при наличии соответствующего снаряжения, подготовки и поддержки, следовало бы достичь географического Северного полюса и, оставаясь там, вращаться вокруг собственной оси очень медленно, чтобы добиться того же эффекта. Однако медлительность, необходимая для поддержания постоянного часового пояса, была бы изнурительной и, безусловно, менее захватывающей, чем сидение в самолёте с иллюзией неподвижности и проживание некоторого отрезка времени, скажем, постоянно в половине четвёртого.

Z: А на магнитном полюсе это так же работало бы?

A: Магнитный полюс, в отличие от географического, ежегодно смещается на десятки километров из‑за процессов, связанных с ядром Земли, которое определяет состояние «магнита», на котором мы живём. Поскольку это блуждающая точка, следующая пересечению магнитной оси с поверхностью Земли, попытка следовать за ней означала бы, что всего за несколько лет мы оказались бы где‑нибудь в Сибири, возможно, даже уже не зная, который час!

Z: И разве это в любом случае не было бы своего рода дрейфом, происходящим помимо нашего сознания?

A: Рассматривая лишь систему отсчёта времени и компас, в первом случае мы неизбежно двигались бы к долгой арктической ночи, поскольку она всё равно наступает каждые полгода, и, даже вращаясь как волчок, вряд ли можно было бы вообразить, что от неё удастся ускользнуть.

Во втором случае же мы методично перемещались бы через ледяные моря и ледяные щиты, в сопровождении нерегулярных колебаний стрелки обезумевшего компаса, с неким космическим ветром на фоне, который не смогли бы уловить даже серебристые лисицы.

Z: Per rationem et errorem… ad inopinatum. (Через разум и ошибку — к непредвиденному.)