Этика

В больших муках и великих стенаниях рождалась музыка, а после ее окончания, когда исчерпали себя все вехи и этапы ее исполнения — не исполнения в прямом смысле слова, хотя и в этом тоже, а исполнения как акустического или слышимого нами пророчества — она обратилась к самому звуку: к шумам, акустическим волнениям, молчанию и тишине, т.е. всему тому, что составляет акустический космос и служит средством выражения наших самых потаенных чувств. Музыка ушла, а музыканты остались, и если кто знает, то они, имеющие дело с самой неуловимой из всех доступных нам материй окружающей нас жизни, — или, вернее сказать, с самим ее существом — оказались в одиночестве перед всем тем, что проплывало мимо них, проживалось иными способами и происходило без их участия. Музыка требует сосредоточенности и дисциплины, и где уж бедному музыканту уследить за всеми перипетиями, которые вихрем проносятся вокруг него и о которых он вспоминает только в моменты своего социального отчаяния, при организации концертов и расстановке инструментов. Это же касается и иных артистов, художников и всяческих творцов.  А между тем, материя этой нынешней жизни так сложна, так причудлива, что не помешает составить некий план действия, т.е. попросту написать книжицу, которую бы каждый из артистов мог носить с собой и к которой мог бы обращаться в минуты своей растерянности перед теми, кто, не имея ни талантов, ни добродетелей, накидывается на них, стремясь унизить умственные способности этих артистов и музыкантов и вопрошая их о том, о чем они знать не могут. Это не отменяет того, что среди самих этих артистов есть и категория подлецов — но что ж с того? Подлецы имеются повсюду и были всегда. Разве означает их присутствие в нашем мире что-то особенное и выходящее за рамки этого артистизма и чутко настроенного уха и глаза? Отнюдь не означает. Именно поэтому мы переходим к той части нашего сочинения, где мы обрисует сами принципы и невидимые кодексы артистического и музыкального — и для того, чтобы свершить акт индульгенции, и чтобы обосновать в виде принципов место правильных поступков и добродетельных помышлений в их каждодневной деятельности.

Об удовольствии и страданиях музыканта

Современный музыкант, как бы мы того ни желали, не испытывает ни удовольствия, ни страданий по поводу сочиняемой или исполняемой им музыки. Да и найдется ли такая сила, которая по прошествии тысячелетий могла бы всерьез заставлять нас переживать то, что пережито многократно и всеми возможными способами? А между тем все мы живые существа, а, следовательно, имеем или не имеем мы отношение к звуку, часть наших переживаний по логическим основаниям является и переживанием звукового. Сталкиваясь с нравственной дилеммой или моральным поражением, музыкант, как это считается, не должен предавать свой талант и закапывать его в землю. Мы же говорим, что он может это делать и даже обязан — если только слабость его ума или иные оправдывающие его обстоятельства не превращают его в подобие представителя птичьего племени, щебечущего свои песни и украшающего мир своим беззаботным пением. Речь здесь идет, конечно, только о экспериментирующих музыкантах и не касается музыкальных поп-индустрий, ибо последние, хоть и имеют оснащение и все возможные средства возбуждения наших аффектов, всё же составлены из одних только жестов, одновременно принуждающих нас к удовольствию и лишающих его. Таким образом, идет ли речь о страдании или же об удовольствии, здесь важно, что удовольствие это укоренено в страдании, но само страдание не имеет оснований в удовольствии. Вслушивание в современный звук и современную тишину требует работы ума, а не сердца, поэтому все свое страдание музыкант лучше пусть направляет на переживание социальности — т.е. своих и чужих пороков и моральных ущербностей, и так, чтобы они запечатлевались в самом его звуке. В этом он достигнет вершин удовольствия от своих звуковых размышлений и передаст это своего рода философское удовольствие остальным.

О свободе и об ответственности

О свободе и ответственности сказано много и хорошо самыми лучшими умами, и на этот счет есть давнишние мнения, а есть и совсем свежие, не хуже тех прежних. Но где тут не запутаться тому, кто носит в себе трепещущее сердца творца или пропускает через него самые нежные токи и излучения! Поэтому здесь требуются свои аксиомы и краткие правила, опираясь на которые возможно вывести всё остальное. Диалектика свободы и ответственности в случае с акустическим не подойдет, ибо звук и сам по себе демонстрирует нам свою диалектику в самом очевидном виде: встречаясь со слышимым, мы ищем его в неслышимом, а неслышимое обретает в акте вслушивания в то, что уже звучит. В ранг аксиомы здесь мог бы быть возведен только тот принцип, что ответственность за свободно совершаемое действие лежит только на плечах производящего поступок музыканта, но что есть его поступок? Когда музыкант что-то исполняет или в чем-то участвует, называть этот акт поступком было бы преждевременным и небрежным. Поступком этот акт становится тогда, когда музыкант остается один на один со звуком — неважно, в какой обстановке и каких обстоятельствах. Но часто ли музыканты остаются один на один со своим звуком, подобно тому как раскаявшийся нечестивец остается наедине с голосом своей совести? Задавая себе этот вопрос, любой артист может измерить меру своей ответственности. Не защитой от поругания своего труда и не вычислением единственно правильной стратегии будет заниматься тот, кто возьмет руководством мою книжицу, а приведением себя в готовность быть неуслышанным и не печалится об этом, зная, что звук остается с нами только тогда, когда мы с ним наедине.

О высших нравственных принципах в их соотношении со звучащим

К этому же мы отнесем и размышления музыканта о высших нравственных принципах. В соотношении со звучащим часть из них может показаться неуместной, но это означает только, что мы не там их ищем. Музыка и способы нашего вслушивания в мир формировалась одновременно с прогрессом этого мира, но в отличие от мира, не претерпевала никаких падений и не впадала ни в какие величайшие исторические заблуждения. Это не означает, что эту чистоту звуковой и музыкальной судьбы можно зафиксировать в форме тезиса “музыка не виновата”, но означает только, что ее судьба позволяет музыканту напрямую обращаться к высшим нравственным принципам. Нравственная истина и моральный долг, таким образом, состоят в том, чтобы выносить свое страдание в звук для получения окружающими наивысшего удовольствия, а нарушение этих принципов, если бы кто-то на такое решился, состояло бы в том, чтобы выносить в звук свое удовольствие для причинения страдания окружающим.  Здесь каждый решает сам за себя, но находясь только в самом начале своего жизненного пути, я в точности не могу сказать, что здесь преобладает, надеясь только, что мои нынешние и будущие наставники: музыканты, поэты, философы и важные покровительствующие мне лица — всё мне разъяснят или хотя бы направят в трудные моменты моей еще неокрепшей жизни.

О голосе и звуке как медиуме политического 

Следует быть осторожным с тем обстоятельством, что голос и звук являются медиумами политического, но вовсе не по соображениям защитного характера или трусости, а из-за вторжения их в те области морального, которые вторгаются в наши отношения со звуком и переводят их в сферу музыкальной истории или квазирелигиозности звукового мира. Политическое угрожает: этого утверждения достаточно, чтобы принимать эту особенность звукового медиума с той долей мужества, которая необходима для осуществления себя как страдательного и страдающего существа. Прорыв голоса в политическое никак не принижает и не возвышает его, пустые же рассуждения об этом остаются всегда на совести носителей болтовни. Следует, однако, отличать публичную и непубличную болтовню, публичный и непубличный голос и публичный и непубличный звук. Последний опаснее всего: будучи отчасти неслышимым, он способен вести за собой неверными с точки зрения нравственности путями.

О свидетельстве и свидетельствовании

Звук, как никакое другое начало, способен к свидетельствованию и часто свидетельствует. Музыкальный звук, как бы его ни запрятывали в готовые эстетические формы, свидетельствует не меньше, но к музыкальному звуку прибавляется добавленная стоимость инструментов, известности музыкантов, ценности музыкального и циркуляции его в качестве товара. Не-музыкальные, около-музыкальные, молчащие звуки и шумы являются свидетелями и несут в себе опыт свидетельства и ко всему прочему, свидетельствуют о себе сами. В нравственном отношении такая способность звука автоматически включает музыканта в сложный процесс свидетельствования о чем-либо, о ком-либо и по поводу того, что происходит или не-происходит. Любой музыкант несет внутри себя опыт и бремя свидетельства, а при забывании этого постепенно превращается в безумца, вообразившего себе, что он медиум. И хоть с безумца нет спроса, толк, тем не менее, от него есть, и он должен понимать, что звук толкует его незнание как безумие. Звучащее, исходящее от безумца, не опасно, но в нем улавливается неверное, другая сторона фальши.

Итак, не будьте безумцами и помните о своем свидетельствовании и вслушивайтесь не только в сам звук, но и в то, о чем он свидетельствует.

О необходимости раскаяния и акустической кротости

Теорема об акустической кротости и сонорном раскаянии гласит, что только тот достигнет доведения максимы свободы до своей окончательной реализации, кто сумеет в самих звуковых практиках и управлении собственным музицированием достичь такого состояния души, в котором бы предметы раскаяния облекались бы в звуковые оболочки или обретали бы звуковой стержень. Это состояние покоится на удержании акустической кротости, т.е. умения утешать и утихомиривать звуковые страсти, а при невозможности этого или внешних требованиях к повышению громкости относиться к ним как труду. Итак — будьте тихи, храните свою палитру тишайших звуков, а работая, звучите громко, но прекращая работу, затихайте и молчите. Клоните свои головы перед звуком и возносите свои взгляды на небеса, когда встречаетесь с акусматическим. В этом стереоскопическом жесте покаяния, глядя в небеса и клоня свои головы, исполним имя музыки так, как ему подобает быть исполненным.